Mamas life

Путеводитель

для Московских
и Петербургских родителей

Новости
Мы в Instagram
 
Публикации Подписчиков Подписки


Татьяна Свешникова: «Любовь и семья – одно и то же»

«Мне 40 лет, у меня 11 детей и 9 внуков, – между делом сообщила энергичная блондинка с иконописными чертами лица. Мы познакомились с Татьяной Свешниковой в волонтерской поездке по домам престарелых. Не подружиться с ней невозможно: от нее исходит тепло и удивительная легкость, к ней тянутся старики и молодые люди, она находит общий язык с глубоко верующими и с неверующими вовсе. Удивительно ли, что 11 приютских девчонок разных возрастов стали называть ее мамой?

– Таня, как получилось, что ты стала мамой для такого количества чужих детей?

– Я закончила педагогический институт. Помню, сдала последний экзамен, в четверг, а в субботу пришла к священнику и говорю: «Вот, институт закончила. Что посоветуете?» Он отвечает, что открывается православный приют и человек с педагогическим образованием там очень пригодится.

В 92-м году мы построили этот приют для девочек, и тут выяснилось, что теперь в приюте дети могут находиться полгода, а дальше их нужно куда-то распределять. За эти полгода дети только отогревались, расцветали, привыкали к нам, и мы к ним тоже. И это было очень тяжело. Мы навещали в интернатах тех, кто туда попадал, и понимали, что там народу больше, внимания меньше. И мы решили попробовать брать детей домой, под опеку.

Я взяла сначала двух девочек-сестер, которых хотели разлучить, потому что у одной были множественные нарушения и инвалидность по зрению, а вторая была здорова. Младшей было 7 лет, старшей 12. Потом взяла девочку, с которой мы очень дружили в приюте. Когда я уходила с дежурства, я писала письма ей, чтобы она в этот день не скучала. Потом меня попросили взять девочку, которая сбегала часто. А у нее был просто очень живой нрав. А потом ко мне стали на квартиру приходить разные дети, из разных мест. Кого-то приводили родители. Старшая дочь пришла сама. У нее убили маму, папа пил сильно. Она про меня услышала и пришла – сразу с вещами. На тот момент ей было 15 лет. Одну девочку в лесу нашли и сказали, что нужно, чтобы она пожила у меня, пока адаптируется.

И вот так вот, потихонечку, у нас семья и наладилась. Одновременно у меня жило 6-8 человек. Потом кто-то вырастал, уезжал, потому что приходили ко мне часто уже большие девочки.

– Ты строила с девочками именно семью, не семейный детский дом?

– Я не особенно что-то планировала, я просто очень их любила, помогала им, была для них и мамой, и другом. И они мне тоже помогали… Я помню, одна из девочек, которую я только-только взяла, писала сочинение в школе – «Что такое любовь». И она написала: «Наверное, я знаю, что такое любовь, потому что я знаю, как ко мне относится Татьяна Владиславовна» – тогда она меня так звала. В общем, это была любовь, а любовь и семья – по-моему, это одно и то же.

– А как, кстати, тебя девчонки звали обычно?

– Кто-то звал меня сразу мамой… Они хотели все очень звать меня мамой, но у кого-то были живы родители… Кто-то звал Мусей, Таней, Тянславной, кто-то Танюшей. Так это и сохранилось – для каждого по-своему. Я их всех считаю своими детьми. Они стали моими подругами, и теперь на всю жизнь моя поддержка, и радость, и гордость. Сегодня у меня девять внуков. Пока девять.

– После того, как у тебя появилась такая большая семья, ты еще продолжала работать в приюте?

– Первое время я еще пыталась помогать там, но времени не хватало. Тем более, что младшая дочь – инвалид. Летом я попробовала помогать в приюте вместе со своими девочками, но поняла, что мои дети страдают, оказавшись в казенном учреждении. И я отказалась от этой идеи, мы стали сами свой отдых организовывать. Мы ездили обычно куда-нибудь или с классом, или сами – на Урал, на Соловки, в Крым. Брали подружек, чтобы было весело.

У нас вообще дома всегда было много народу. Кто-то из подруг пытался уйти из дома, я старалась их примирить с родителями, кому-то просто дома было тяжело, и он проводил у нас большую часть времени. У нас была чудесная приемная бабушка, которая приезжала к нам. Она в приют когда-то приезжала помогать. Она приедет, пирожков напечет, полежит, чего-нибудь из своей жизни порассказывает. Такая получилась нормальная семья.

А мне было хорошо. Чем больше народу, мне казалось, тем лучше. Главное их было всех накормить. Я когда взяла детей, готовить вообще не умела, потому что меня мама на кухню не пускала – боялась, что я испорчу продукты. И вот я звонила в приют или маме, узнавала, как варить рис, например. А потом научилась. И они все у меня были такие пышечки упитанные. Я  всегда знала, кто что любит вкусненькое, и старалась побаловать каждого по отдельности.

–  У тебя среди этих бытовых хлопот время на их воспитание оставалось?

– Пообщаться в основном удавалось, когда они уже ложились. Я им читала, когда они еще были маленькими, а потом, уже общались с теми, кто не засыпал. Играли в шахматы.  Ну и вообще – я же рядом, и когда кому-то было нужно посекретничать, приходили ко мне на кухню.

– Как выстраивались у дочек отношения между собой?

– Они воспринимают друг друга как сестры. И в детстве очень редко обижались. Ссорились. Они  и сейчас все дружат – старшей вот уже 30.У нас была только одна девочка сложная – та, которая из леса. Ревновала меня к младшей, потому что с младшей я больше всего времени проводила. Ей тяжело давалась учеба, ее вообще поначалу считали необучаемой. А коррекционный класс для слабовидящих был только в интернате, а там неизвестно, что с моим ребенком сделают. Поэтому мы тянули обычную школу – иногда уроки по 5-6 часов делали.

– Как у тебя получалось с находить общий язык со «сложными» детьми?

– Я, наверное, их своей любовью просто обезоружила. Но все равно, конечно, был у них и переходный возраст. Помню, одна дочка, которая всегда была моей лучшей подругой, как-то на меня разоралась и матом меня послала. А я так засмеялась, что каким-то глупым словом из трех букв она хотела меня «убить... Я так ржала, что больше она никогда в жизни этого не делала. Однажды она заявила мне: «Ухожу из дома!» Я говорю: «Ну, давай, уходи. Я тебя жду, но если ты собралась…» Она: «Не надо меня слушать! Я, дура, ору не знаю чего!» Человеку нужно всегда давать отходные пути. Я всегда лазеечку оставляла – типа, ты уходи, но я дверь закрывать не буду.

Самое сильное наказание, которое я применяла два или три раза за все эти годы, – я с ними не разговаривала. И это было болезненно, потому что мы всегда дружили и очень много общались, они приходили из школы и как открывали рот, так его и не закрывали пока не сядут за уроки.

Главное в воспитании не переборщить с гиперопекой. У моих было много ответственности – с детьми соседскими делали уроки, по дому помогали. Это не было обязанностями, скорее – в порядке дружеской просьбы. У нас была только одна обязанность – мыть посуду по очереди.

Мы очень много с ними играли, общались, как-то здорово дурачились. Мы придумывали кучу игр. У нас был свой праздник – день рождения семьи. 

– Как сложилась жизнь у повзрослевших дочерей?

– Почти все получили квартиры, так как подопечные дети получают квартиры по закону. Трое младших у меня не замужем и самая старшая ушла в монастырь. Остальные вышли замуж. Одна дочка умерла – она попала ко мне уже тяжело больная, мы за ней ухаживали… Одни закончили институты и университеты, другие приобрели специальность, работают. Одна пошла работать поваром в детский дом и вышла замуж за воспитателя того же детского дома. Сейчас у них четверо детей, они решили их воспитывать в экологической обстановке и уехали в Ярославскую область.

– Часто видитесь с детьми?

– Они приходят в наш храм – и чтобы вместе помолиться, и чтобы потом пойти со мной куда-нибудь чаи погонять. Приходят ко мне пообщаться, в кафе приглашают, иногда денег одалживают или на телефон кидают – они теперь вроде как меня сами удочерили. А когда они подрастали, они мне рассказывали, как мне нужно одеваться, подбирали наряды к праздникам. И до сих пор мы с удовольствием ходим вместе по магазинам. Когда выходили замуж, у нас все было как надо – знакомство. Я – теща. Бываю у них дома. Как мамки и как хозяйки, многие меня переплюнули. Младшая дочь живет со мной – она пока все-таки не готова к самостоятельной жизни. Но те множественные нарушения, которые у нее были, потихонечку уходят.

– Ты человек воцерковленный. А девочки, наверное, с разным багажом приходили?

– Поскольку приют у нас был православный, какой-то багаж у них был. Я не умею совершенно проповедовать и никогда не берусь, боюсь навредить. Дети просто видели, что я молюсь, что я хожу в церковь, что для меня это важно. Но я никогда не заставляла их молиться. В основном дочки выросли воцерковленными, но по-разному. Я не думаю,  что с детства можно веру в Бога привить. Бывает, конечно, детская вера, но все равно в какой-то момент ты взрослеешь, и уже сам приходишь.

– Расскажи о своей семье. Ты ведь из семьи священника?

– Да. Нас пятеро было, но младший умер… В детстве я была довольно нелюдимой девочкой, потому что я была младшей и у нас со старшими была война. Я сидела с книжкой и всех игнорировала. Но потом я поняла, что неправильно живу. В 12 лет пришла к священнику, у которого исповедовалась, и сказала «Я людей не люблю. Вот папу своего люблю, потому что он мой друг, а остальных нет». Он мне говорит: «Ты их просто не знаешь. Старайся их узнать». И правда: человека, после того, как его узнаешь, невозможно не полюбить.

Папа научил меня не только читать и писать, но и играть во все,  во что можно, думать, смотреть вокруг и замечать всякие прекрасные вещи. Потому что мама в основном была на хозяйстве. Я своих детей всему научила, чему научил меня папа.

– Принято считать, что в семье священника обычно растут очень «правильные» дети, а тебя, насколько я знаю, была довольно бурная юность?

– Ой, я же хиппи была, безбашенная девушка, которая бегала босиком по Москве и ездила стопом в Питер, жила в подвалах, в подъездах ночевала. Я школу бросила. Мои родители все это пережили с такой добротой и терпением, принимали всех этих панков и хиппи, которые у нас ночевали.

Конечно, наверное, стыдно перед приходом, что у тебя такая дочка разболтанная, но… Что же, ее теперь не любить что ли, отказаться? Кстати, те друзья мои хиппи, которых родители выгнали из дома, все скололись и умерли. Меня миновало множество бед, я думаю, благодаря родительскому воспитанию. А то, что я захипповала, наверное, в этом есть закономерность, потому что в хиппи ударились все «белые вороны», а я в классе как раз была такой. Все это было так романтично. Меня перевели на домашнее обучение. На тусовке все делали мне домашнее задание, и я закончила школу.

Потом я вышла замуж за хиппи, потому что была влюблена в металлиста. Я вообще не знала, чего с этими мужьями делают. На второй день после свадьбы я свалила в Севастополь, тусила, пока меня не вытащили в Москву. Мужа я выгнала в 20 лет. Я была маленькой и глупенькой, и не понимала, что можно его, наверное, сделать родным человеком.

Потом у меня был рак, меня оперировали, химичили…. Я выпала на несколько месяцев. А когда пришла на тусовку, обнаружила, что меня никто почти не помнит – у всех жизнь дальше пошла.

Я не знала, куда себя деть. Посмотрела на свой школьный аттестат, а там тройки и неаттестация по некоторым предметам. И только по русскому языку и по литературе, которым меня научил папа в 4 года, были четверки. Я пошла на филфак учиться на вечернее, потом туда же пошла работать. А  потом пришла в приют и взяла детей.

– Ты воспитала девчонок одна. Не возникало мысли, что им нужен папа? И тебе близкий человек?

– Папу они хотели какое-то время. Мне делали  предложения иногда. Но я не могу хотеть замуж абстрактно, я могу захотеть за какого-то конкретного человека.

У меня много друзей мужчин, и много семейных пар, они к нам приходили, поэтому модель семьи дети видели. Но было бы как-то совсем искусственно – приводить какого-то дяденьку, чтобы у детей была модель семьи, если я его не люблю.

Самые счастливые семьи, которые я видела, – таких две. В одной нет детей, в другой – пятеро. Они друг другу лучшие друзья, самые близкие, самые доверенные лица, им друг с другом хорошо. И  если я не могу встретить такого человека, то зачем мне другая семья? С младшей дочерью, которая живет со мной, мы очень близкие друзья, у нас общие интересы. То есть близкий человек рядом у меня есть. Кроме того, я живу с родителями, они уже старенькие, с нами живет племянница с мужем.

– Расскажи, чем ты сейчас занимаешься

– Когда дети выросли и начали разъезжаться, я поняла, что у меня все интересы вокруг них. И пошла посоветоваться с батюшкой. Он мне сказал: «А попробуй-ка, поработай с беспризорниками». И я отправилась на вокзал, к организации, которая называется «Курский вокзал – беспризорные дети». Это было семь с половиной лет назад. Я увидела ребят, которые живут под железнодорожной платформой, и они абсолютно такие же, как ребята в нашем дворе, с которыми я в футбол гоняю вместе со своими детьми. Я их полюбила. Я таскала их к Ройзману в центр, водила в подростковую наркологию. Старалась как-то их оттуда вытащить. Но все-таки это наркота… По пальцам пересчитать можно тех, кто жив, из 90 человек, которых я тогда видела. Человек 60 сидит в тюрьме. Эти ребята, они меня еще помнят, и для них я еще мама, они мне звонят из тюрем, когда есть возможность, я им что-то шлю в тюрьмы. Поддерживаю тех, кто остался на воле, тех, у кого есть дети. Я просто видела своих друзей, перед которыми все двери закрылись, когда мы хипповали, – они же все погибли. Но мне кажется, есть смысл попробовать вытащить хоть одного человека.

Нельзя отказываться от человека, потому что он наркоман. Они всегда знают, что в любой момент я могу отвести их в реабилитационный центр, если они захотят. Если нужно в больницу, положу их в больницу. Если они будут умирать, буду держать их за ручку, а потом хоронить. Я так и делаю.

Сейчас я занимаюсь больше взрослыми бездомными, которые хотят свою жизнь изменить. Сами бездомные приводят ко мне тех, кто только оказался на вокзале, кого еще не засосало. Главное, чтобы у человека было желание, чтобы он какие-то действия сам проделал. Я хожу с ними восстанавливать паспорта. Кому-то информацию дашь, кто-то просто приходит пообщаться. У нас есть центр социальной адаптации. Там мне «выдают» бездомных инвалидов, которые сами уже не могут добраться до родных, – безногих, парализованных, я их сопровождаю в страны СНГ.

Езжу с фондом «Старость в радость» в дома престарелых в регионы. В каждой области находятся бабушки, у которых нет ни с кем контакта, а у меня получается его наладить. Вот глухая бабушка, с которой никто не общается, а мы научились с ней общаться – я ей пишу крупными буквами, а она мне отвечает. Это такая радость и такой отдых.

Официально я работаю в церкви социальным работником. При этом мне дали карт-бланш и сказали «занимайся, чем тебе интересно». А мне интересно заниматься всем, поэтому я всем и занимаюсь, в смысле, всеми людьми, которые обращаются за помощью. Есть множество людей, которые хотят что-то сделать, приносят вещи для бездомных людей, помогают их  кормить, приносят для домов престарелых постельное белье или памперсы. В общем, много людей, которые хотят делать добрые дела, но не знают, как. И я подключаю этих людей к своему делу.

Поскольку зарплата у социальных работников небольшая, то подрабатываю уборщицей здесь же в храме. И мне это тоже нравится, потому что я вижу моментально результат своей работы.

В общем, есть радости жизни. А еще – есть мечта поехать в Италию.